RADAR:

• THE SOLAR GRID makes The Markaz Review's The Anthropocene Book List, a handsome list of 10 very fine books that I am humbled to see my demented graphic novel share company with.

• Steven Heller showcases 10 cover samples of UN SEDICESIMO, a 16-page Italian quarterly that provides a blank slate for a different artist to do whatever they want with each time. How I wish more books and graphic novel covers looked like these.

WORKSTREAM:

Today, apparently, is brain fog day. A condition I must overcome because there is much writing to be done and quite a bit of email to catch up on. Four coffees and a handful of cigarettes for breakfast did not help.

Inbox: 17, RSS: 9

STATUS:

#journal #radar

I love this service.

A while back, I came across a service online called GetMusic.fm. Since then, I have quit social media, thrown my phone in the garbage, but not lost very many listeners on Bandcamp at all. Considering I have started new projects and managed to find listeners without the usual hoopla, I wanted to give GetMusic.fm a proper love post. They are the reason.

I have people now.

The world is up its own ass all the time these days. It’s hard for the creative like myself who needs a clear head to think of characters and stories. It is very hard to get a clear head. I would buy it if I could. What I have found to be essential in my process of making music and writing is a head devoid of people unless I make them up. I didn’t get that for years. But once I took a social media break a couple of years ago, I never went back. I like the empty space in my head. There is room for me there. I do not think there is room for me in crowded social media. My brain just doesn’t function as well there. While I may need socials to get word out about my music, I do not need them at all in the process of making it. This is where GetMusic.fm comes in.

The dangers of doing self-promo and staying up all night on socials, 101.

I like people. I love to visit. But that isn’t social media. Social media is more like a race than a hangout. You are on a track. You may not know it, going so fast. But much like a theme park, your rides are on rails. Controlled. Planned. Behind the scenes. What really pisses me off is the information entered in social media isn’t used to find you potential buddies. It is used to cater more of what the computer thinks you want to you. This distorts reality… at least it did mine.

The escape from the madness.

But GetMusic.fm and ten dollars is a steal. (For the record, I have asked for a free credit on their site before, and they gladly handed me one. Now I can afford it. But that was nice.) All the codes that Bandcamp gives you, give them to GetMusic.fm; they find folks to download your music. The site is amazing with collections, highlights, catalogs, and spiffy tools to help folks find the kinds of music they like. There are even spotlights.

You mean I show up in searches? Who is credited for putting me there?

What I see now, today, as my reason for writing this, is GetMusic.fm does a whole lot more. Look what happens when I search the latest Djembe Funk tune on Google.

When I scroll here, I see a lot of work GetMusic does getting my song out to socials. I see Google notices that. Google notices their site where my music is at, and I am talked about sometimes. Nearly all the information Google is showing me they have on my new song comes from GetMusic.fm. To me, that’s above and beyond the call of duty.

How it works.

Here’s how it works: I make a song, I put the song on Bandcamp, then I fill out the GetMusic.fm form to add it there. Sometimes I don’t have the free Bandcamp codes, but at 3 bucks for a hundred of them, I can swing it. Then 10 bucks to Chuck over at GetMusic and I am in business. For 13 dollars, I now have better promo than I have ever gotten. No social media. No copy/paste. No forgetting who I am talking to. Just finishing my coffee.

To have presence and not have to work at it is priceless. That is what you get here. It may cost a small amount of money, sure. But it’s priceless.

I can see myself. Google says who posted information about me. It was GetMusic.fm.

I can verify with my own eyes and searches. GetMusic.fm is hot on the case. GetMusic.fm wants me to have a good time schlepping songs. They have a huge crowd that jumps on releases and even talks about them. I found that in searches too. They shared me on Threads and Insta. I haven’t had a log in to those places for years. To me, that’s GetMusic.fm doing the “dirty work.”

An easy decision if you are me.

This is a valuable service to anyone like me who likes spending more time offline making music than online pushing it. If you would like a nudge in your Bandcamp downloads, it’s an easy decision.

Basically the cost of a value meal.

Could I save the 13 dollars and get on socials and put myself in Google searches? Most likely. But I take the 13-dollar option every day of the week. Twice on Sunday. For comparison, the last time we ate at McDonald’s was 23 dollars. So for my portion of a 2-meal ticket at cheap fast food, I never have to log into social media for a release. That’s a good deal.

Kelly Kintner, Producer

Djembe Funk (GetMusic.fm link)

The Kintners (GetMusic.fm link)

Do you cry?

Can you?

Will you?

Might you try?

In order to be a good man, I cauterised my emotions. I could take lots of pain, and smile. Being a Good Man was the only option, modelled by movies and men around me. Being gay was a slur. It is hard for me to explain the depths and potency of how this was imprinted on me. I identified as an officer, a soldier, a martial artist and other such popular extreme manly idealised tropes. My mother never hugged me, and that’s hard to say, without self depreciating ridicule, that comes from within and from culture. Nurturement matters if we are not to have a sociopathic society. And oh boy, was I sociopathic.

In my early twenties after a headlong rush into whatever I could find to distract, and entertain myself, I came to begin to realise that I couldn't cry. And that maybe this was a Bad Thing. It took a few years of work, but eventually I was able to let water leak from my eyes. After that I named not being able to cry to being like not being able to orgasm. And yet, 30 years later, I am still working with learning to cry. The imprints of The Good Man still authoritatively manipulating me like a ghostly puppeteer.

Might it be possible for me to cry each day, as a practise? I would like to, just like I would like to be able to have sex with people with male genitalia, but there is a deep and reactive part of me that holds a firm barrier that has stopped me from enjoying more choice in my life.

I have compassion for it, and gratitude. Being a Good Man was the only way to get some kind of belonging, for surviving. And, oh boy, did it allow me to do some incredible things, some insanely foolish things too, as I situated myself as both incredibly 'hard' and also completely disposable. I was so resilient. So strong. I could push my body past all the messages that I was damaging myself. I had lightening reflexes and I was sociopathic, and without guilt.

And depressed. And with ADHD.

I so mourn. I mourn the lost years, the life, that could and should have been.

I need to cry. I want to cry alone, with myself, each day. But until yesterday, I have been unaware that I deeply feared doing crying alone. It was as if some ethereal and omnipresent Good Man will judge me as lacking, as weak, as gay, or issue that painful refrain, 'You are too sensitive'.

And, welcome tears, thank you.

Thank you for the work that led to here, Thank you to the part that protected me so well, and thank you for the work that makes joy more possible.

Отъезд не лишает права говорить о родине. Для тех, кто понимал, что война — зло, выбор был один: уехать или остаться. Остаться значило предпочесть несвободу.

---

I. Вопрос Глуховского

Роман Дмитрия Глуховского «Регистрация» описывает Россию четвертого года войны через две семьи — вологодскую и московскую. Фронта в романе почти нет. Война входит в дома через контракты, выплаты за погибших, взятки и страх доноса, и почти каждый герой в какой-то момент соглашается на то, что еще недавно считал для себя невозможным.¹

Выложив роман в своем канале, Глуховский задал читателям два вопроса. Первый — живущим в России: насколько книга реалистична? Второй — всем: имеют ли эмигранты моральное право писать о происходящем на родине? Под первым постом набралось 1102 комментария, под вторым — 1491.² Доли ниже — оценка по прочтению всего треда, а не формальный подсчет.

Реалистичность. Примерно три четверти ответивших (75–80%) назвали роман точным — «до тошноты», «в жизни еще страшнее». Чаще всего узнавали механизм самооправдания, привыкание к немыслимому и семейные конфликты вокруг «гробовых» денег; десятки людей писали, что знают похожие истории лично. Меньшинство (15–20%) сочло книгу гротеском или пропагандой. Самая частая поправка — датировка: роман точен для 2022–2023 годов, а к 2025-му открытые скандалы за столом сменились усталым молчанием, тему войны в семьях просто перестали поднимать.³

Моральное право. «Да» ответили свыше 90% комментаторов. Сами участники оговорили цену этого единодушия: канал писателя, признанного «иноагентом», читают в основном его сторонники, и, по оценке одного из комментаторов, около 40% аудитории — эмигранты. Настоящий раскол проходит внутри «да».

Группа	Позиция	Масштаб
Безусловное «да»	Свобода слова, сохраненное гражданство, связь с домом через интернет. Чаще всего — одно слово	Большинство ответов
Ссылка на классиков	Гоголь писал «Мертвые души» в Риме, Герцен издавал «Колокол» в Лондоне — вопрос закрыт 150 лет назад	Один из самых частых аргументов
«Писать — да, судить — нет»	«Право писать — безусловно. Право судить — не думаю». Уехавший может свидетельствовать, но не поучать и не объявлять оставшихся преступниками	Десятки развернутых комментариев; главный содержательный итог треда
Скепсис	К дистанции: эмигрант видит страну через новости и свой круг, «восприятие искажено отсутствием современного личного опыта». К самому вопросу: «А что такое моральное право? Кто судья?»	Заметное меньшинство
Жесткое «нет»	Удар по конкретным людям — Яшину, команде ФБК, Каспарову: уехал сам — не требуй риска от других	Меньшинство, судя по риторике — в основном провластные голоса

Спор о зрении

Самое серьезное возражение звучит так: вы видите Россию через экран. Повседневность не помещается в новости. По телефону родственник рассказывает то, что готов рассказать. Эмигрантские каналы подбирают истории, которые подтверждают уже сложившуюся картину.

Чем дальше эмиграция по времени, тем больше документальность превращается в фэнтези.

— из комментариев к посту Глуховского

Для многих уехавших это возражение бьет мимо. Есть семьи, которые каждый день переписываются с друзьями и родственниками в России, а кто-то из членов семьи ездит туда ежегодно, иногда по нескольку раз: ходит в учреждения, имеет дело с бизнесом, с соседями, с врачами. Такие наблюдатели видят то же, что описал Глуховский. Знакомые люди год за годом перестают возмущаться выплатами за погибших, начинают объяснять то, что раньше осуждали, а свое участие называют вынужденным.

Но возражение не исчезает целиком. Собственный тред Глуховского показал его силу: даже точная картина запаздывает. Книга, которую живущие в России признали достоверной, описывает атмосферу 2022–2023 годов, а не нынешнюю. Уехавший может видеть ясно — и видеть вчерашний день.

У этого спора есть и внутренняя сторона. Джордж Оруэлл разводил патриотизм и национализм:

Под патриотизмом я понимаю преданность определенному месту и определенному образу жизни, которые человек считает лучшими в мире, но не желает навязывать другим.

— Джордж Оруэлл, «Заметки о национализме», 1945

Национализм, по Оруэллу, неотделим от жажды власти и престижа. Он же описал негативный национализм — например, англофобию британских интеллектуалов, живших доказательствами ничтожества собственной страны.⁴ Эмигрант, который пишет о России, рискует стать именно таким националистом наоборот. Защита от этого — заранее знать, какие факты заставили бы изменить оценку.

Отец, ушедший из семьи

Тезис «писать — да, судить — нет» чаще всего подкрепляют бытовой аналогией: отец ушел из семьи, ребенка растит бывшая жена, а он наставляет ее издалека. В сравнении слышна обида за оставленное бремя. Но аналогия заранее приравнивает эмиграцию к нарушению семейного долга, а это приравнивание само требует доказательства.

Жесткое «нет» обращено к именам. Яшина, ФБК и Каспарова упрекают в том, что из безопасного места они требуют от других протеста. Уехавшие слышат в этом требование сначала сесть в тюрьму, а потом говорить; оставшиеся — попытку распорядиться их судьбой без участия в последствиях.

Граница между письмом и судом проходит не по жанрам: свидетельство о насилии уже содержит обвинение. Зато сообщение о преступлении, упрек знакомому и призыв выйти на улицу требуют разных оснований. Биографии, на которые ссылаются участники спора, показывают, каких именно.

---

II. Писатели, изгнанники, вернувшиеся

Классиков в треде приводят как пример свободного выбора: уехал — и писал. Биографии рисуют другую картину. Почти за каждым отъездом стоит давление государства — цензура, арест, ссылка, угроза жизни.

Гоголь, Тургенев, Герцен: от добровольного отъезда к изгнанию

Николай Гоголь — единственный в этом ряду, кого государство не преследовало. По материалам музея «Дом Гоголя», он впервые приехал в Рим в 1837 году и на римской квартире создал значительную часть первого тома «Мертвых душ».⁵ Давление пришло через цензуру: московский цензурный комитет роман не пропустил, петербургский разрешил с изменениями — под заглавием «Похождения Чичикова, или Мертвые души» и с переработанной «Повестью о капитане Копейкине». Гоголь жил за границей по своей воле и ездил на родину.

Иван Тургенев придавал отъезду нравственный смысл. В «Литературных и житейских воспоминаниях» он объяснял: чтобы бороться с крепостным правом, ему нужно было удалиться от того, что он ненавидел. С начала 1847-го до июня 1850 года Тургенев жил за границей, и там создавалась существенная часть «Записок охотника». Вернувшись, он узнал цену слова: в 1852 году за некролог Гоголю его месяц продержали под арестом, а затем выслали под надзор в родовое имение Спасское-Лутовиново, откуда отпустили только в конце 1853-го.⁶ Тургенев при этом не осуждал тех, кто боролся с крепостным правом, не уезжая. Личная необходимость уехать не становилась у него обязанностью для всех.

Александр Герцен уехал в 1847 году уже с опытом преследования: в 1834-м его арестовали и на шесть лет сослали в Пермь, Вятку и Владимир, в 1841-м последовала вторая ссылка — в Новгород. Когда в 1849 году власти потребовали его возвращения, он отказался. В 1850-м Сенат лишил его всех прав состояния и объявил вечным изгнанником. «Колокол», созданный им вместе с Николаем Огаревым, выходил с 1857 года в Лондоне, с 1865-го — в Женеве. Газета жила сведениями из России и людьми, которые везли ее обратно через границу.⁷

Бунин, Набоков, Солженицын, Шаламов: бегство, высылка, лагерь

Иван Бунин бежал из Одессы в начале 1920 года, перед приходом Красной армии; обратного пути не было. В парижской речи 1924 года он описал эмиграцию как миссию: изгнанники хранят историческую Россию и свидетельствуют перед миром о ее разрушении. Бунин отделяет Россию, принявшую новую власть, от России страдающей, а отступников находит и среди эмигрантов. Его граница проходит между неприятием большевизма и примирением с ним.⁸

Владимир Набоков уехал с семьей в 1919 году: они бежали из Крыма перед наступлением красных. Согласно хронологии Библиотеки Конгресса, в 1922-м его отца убили в Берлине; в 1937-м семья писателя бежала во Францию, в 1940-м — в США. Еврейское происхождение жены, Веры Набоковой, делало нацистское преследование прямой угрозой.⁹ Набоков трижды спасался бегством. Память о России стала одним из главных предметов его прозы; роль обвинителя оставшихся он на себя не брал.

Александр Солженицын до высылки прошел восемь лет лагерей и ссылку — его арестовали в 1945 году за критику Сталина в письмах. 12 февраля 1974 года его арестовали снова и на следующий день выслали из СССР, лишив гражданства. Гражданство восстановили в 1990-м, вернулся он в 1994-м.¹⁰ Его суждения о советской и западной жизни можно оспаривать по существу, но объяснить их тягой к удобной жизни за рубежом история высылки не позволяет.

Варлам Шаламов не уезжал. Его арестовали в 1929 году за оппозиционную деятельность, снова — в 1937-м, в 1943-м осудили повторно, уже на Колыме. «Колымские рассказы» он писал после освобождения. Лагерь дал ему материал; права свидетельствовать он им не покупал. В 1972 году Шаламов выступил в «Литературной газете» против публикаций своих рассказов в эмигрантских «Посеве» и «Новом журнале».¹¹ Свидетельство изнутри страны расходилось по миру через издания, которыми автор не распоряжался.

Германия, 1933–1945: писатели в списках

Немецкая эмиграция позволяет сравнить те же механизмы на материале, история которого уже завершена.

Эрих Мария Ремарк, ветеран Первой мировой, стал мишенью нацистов задолго до их прихода к власти: в декабре 1930 года штурмовики Геббельса срывали показы фильма по роману «На Западном фронте без перемен». Ремарк уехал в Швейцарию в январе 1933 года, накануне назначения Гитлера канцлером. В мае его книги жгли, в 1938-м его лишили гражданства. За границей вышли «Триумфальная арка» (1945), «Искра жизни» (1952), «Время жить и время умирать» (1954).¹²

Его сестру Эльфриду Шольц казнили в 1943 году за антинацистские высказывания. По свидетельству очевидца, которое приводит Центр Ремарка, судья Роланд Фрайслер сказал ей, что брат недосягаем, а она не уйдет.¹³ Судьба Шольц показывает цену, которую платили оставшиеся, — и то, что остаться не значило согласиться. В ФРГ «Время жить и время умирать» напечатали с правками, смягчавшими изображение немцев; полная авторская версия по-немецки вышла только в 2018 году.¹⁴ Побежденная страна была готова читать эмигранта, но не целиком.

Томас Манн в феврале 1933 года был в лекционном турне за границей. Дети предупредили его, что возвращаться опасно, и он остался в Швейцарии; в 1936-м его лишили гражданства и конфисковали имущество. С 1940 по 1945 год он обращался к немцам по Би-би-си и обвинял режим задолго до его краха.¹⁵

Летом 1945 года писатель Вальтер фон Моло призвал Манна вернуться. Франк Тисс защищал «внутреннюю эмиграцию»: опыт людей, переживших диктатуру и бомбежки в Германии, нельзя обесценивать. Манн ответил открытым письмом «Почему я не возвращаюсь в Германию»:

Может быть, это суеверие, но в моих глазах книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, хуже чем бесполезны, их неприятно брать в руки. От них исходит запах крови и позора.

— Томас Манн, 1945¹⁶

Формула била без разбора — и по авторам, которых не в чем было упрекнуть.

В майской речи 1945 года «Германия и немцы» Манн отверг деление страны на добрую и злую и отказался изображать себя ее незапятнанной частью.¹⁷ Так он сохранял связь с сообществом, которое осуждал. Потерпевшему или иностранцу, чтобы назвать преступление преступлением, вступать в это «мы» не нужно.

Сводка: кто и почему оказался за границей

Кто	Как оказался за границей	Давление государства
Гоголь	Добровольно, с поездками домой	Цензура «Мертвых душ»
Тургенев	Добровольно	Арест и ссылка в имение (1852–1853)
Герцен	Уехал после двух ссылок, отказался вернуться	Лишен прав, объявлен вечным изгнанником (1850)
Бунин	Бегство от Красной армии (1920)	Невозможность возвращения
Набоков	Бегство из Крыма (1919), затем из Германии и Франции	Гражданская война, нацистская угроза
Солженицын	Принудительная высылка (1974)	Лагерь, ссылка, лишение гражданства
Шаламов	Не уезжал	Три осуждения, Колыма
Ремарк	Уехал накануне прихода нацистов (1933)	Травля, сожжение книг, лишение гражданства
Манн	Не вернулся из турне (1933)	Лишение гражданства, конфискация
Ясперс	Остался; уехал в 1948 году	Запрет на преподавание, угроза депортации

---

III. Образ комфортного беглеца

Упрек в безопасном учительстве предполагает, что за границей оказались по собственному выбору и там ничем не рискуют. Биографии тех, к кому этот упрек обращен в треде, позволяют его проверить.

Илья Яшин остался в России в 2022 году и получил восемь с половиной лет заключения за высказывания о войне. После обмена 1 августа 2024 года он оказался в Германии. На пресс-конференции Яшин заявил, что согласия на выезд не давал.¹⁸ За границей он оказался против воли: его обменяли.

Команда Фонда борьбы с коррупцией (ФБК) работает за пределами страны под давлением российских властей. В 2021 году Мосгорсуд признал экстремистскими ФБК, Фонд защиты прав граждан и штабы Навального; в 2025-м Верховный суд России признал террористической американскую Anti-Corruption Foundation.¹⁹ В марте 2024 года, по сообщению литовского вещателя LRT, на соратника Навального Леонида Волкова напали с молотком возле дома в Вильнюсе.²⁰ Отъезд не сделал его неуязвимым.

Алексей Навальный после отравления боевым веществом в августе 2020 года и лечения в Германии вернулся в Россию в январе 2021-го. Его арестовали в аэропорту и убили в колонии: он умер 16 февраля 2024 года. В феврале 2026 года Великобритания, Германия, Франция, Нидерланды и Швеция заявили, что Навальный был отравлен эпибатидином — токсином, который содержится в коже древолазов; Москва свою причастность отрицает.²¹ Его выбор задает верхнюю границу цены. Обязанности для всей команды он не создает: такое требование пришлось бы обосновывать отдельно.

Гарри Каспаров в 2013 году объявил, что не вернется, опасаясь преследования.²² Международная известность давала ему возможности, недоступные почти никому. Отсутствие тюремного срока притворности страха не доказывает, а его призывы оцениваются по содержанию: чего они требуют и кто несет риск.

Михаил Ходорковский провел в заключении около десяти лет. Его помиловали 20 декабря 2013 года, и в тот же день он улетел в Германию.²³ Упрек в отсутствии личного опыта репрессий к нему неприменим. Правоты последующих суждений пережитое, однако, не удостоверяет.

Дмитрия Глуховского заочно арестовали по решению суда от 13 мая 2022 года, о котором сообщили в июне. В октябре Минюст включил его в реестр «иноагентов». 7 августа 2023 года суд заочно приговорил писателя к восьми годам колонии за публикации о войне.²⁴ Предложение вернуться, чтобы доказать искренность, для него означает исполнение этого приговора.

К этим людям образ беззаботного беглеца не подходит. Но страдание не становится пропуском в разговор: благополучный эмигрант может обвинить обоснованно, переживший тюрьму — несправедливо.

---

IV. Вина и ответственность в «Неудобном прошлом»

Николай Эппле в книге «Неудобное прошлое» исследует, как общества обходятся с преступлениями своих государств — в Германии, Польше, Японии, Испании, Аргентине и России. Его материал расширяет эмигрантский спор: связь человека с преступлением не исчерпывается ролью исполнителя, и отъезд эту связь не обязательно обрывает.

Четыре вины Ясперса

Карл Ясперс пережил нацизм в Германии: жена-еврейка, отстранение от преподавания в 1937 году, а по дошедшим до него сведениям — депортация супругов в концлагерь, которую готовили на середину апреля 1945 года. Американцы вошли в Гейдельберг раньше.²⁵ В 1948-м Ясперс уехал в Базель.²⁶ В лекциях 1945–1946 годов, из которых вырос «Вопрос о виновности», Ясперс различает четыре вида вины, и у каждой — своя инстанция:²⁷

• Уголовная — за конкретные преступные действия. Устанавливает суд.
• Политическая — ответственность граждан за порядок, который создало их государство, и за его последствия. Ее несут все граждане, независимо от личных поступков.
• Моральная — за собственные поступки, включая соглашательство и бездействие. Ее обсуждают между собой люди, связанные солидарностью.
• Метафизическая — вопрос к себе о том, что ты делал, когда рядом погибали другие. Извне она почти недоступна.

Для эмигрантского спора из этой схемы следует главное: политическую вину несут все граждане, в том числе те, кто войну не одобряет, но продолжает жить внутри ее государства. Об уголовной вине исполнителей эмигрант говорит на тех же основаниях, что и любой свидетель. Моральную вину Ясперс оставлял разговору между солидарными людьми. Доверие облегчает признание, но истинности обвинения не определяет: чужой человек тоже способен верно осудить поступок. Моральное осуждение, о котором идет речь в этой статье, обращено не к обществу целиком, а к личному выбору каждого, кто понимал, что происходит.

Арендт: «там, где виновны все»

Ханна Арендт отделяла личную вину от коллективной ответственности, которая возникает из принадлежности к политической общности.²⁸

Там, где виновны все, не виновен никто.

Обвинение всех заслоняет исполнителей. Противоположная крайность — оправдать каждого, кто не отдавал приказов. Содействие, донос, сознательное уклонение от обязанности тоже бывают собственными поступками. Уехать и продолжить участие — такое же решение, как остаться и продолжить.

Клайв Стейплз Льюис в эссе 1940 года описал родственную опасность: национальное покаяние позволяет обличать чужие грехи с чувством собственной праведности.²⁹ Говорящий «мы» нередко имеет в виду соседей и правителей.

Михник: непричастность к убийству и вина за молчание

Эппле приводит рассуждение польского публициста Адама Михника о Едвабне, где в июле 1941 года местные жители убили своих соседей-евреев.³⁰ Отделяя себя от преступления, Михник признает собственную вину за последующее умолчание:

Своей вины перед теми погибшими не чувствую — чувствую ответственность. Не за то, что их убили, — этого предотвратить я не мог. А за то, что после смерти их убили второй раз, — по-человечески не похоронили, не оплакали, не раскрыли правду об этом позорном преступлении, но разрешили десятилетиями обманывать. И это уже моя вина. Не хватило воображения, времени, из-за своего оппортунизма и духовного лентяйства не задал себе некоторых вопросов, не искал ответов.³¹

Здесь видно, откуда берется личный упрек человеку, непричастному к преступлению: из доступной правды, которую тот предпочел обходить.

Общество и государство

Эппле называет отделение истории общества от истории государства «работой разделения». Власть присваивает память и символы принадлежности; поэтому важно различать: осуждать выбор оставшихся — не то же самое, что отождествлять их с режимом. Эппле перечисляет «территории свободы» — зоны, где люди сохраняли автономию, никуда не уезжая: кино 1970-х годов Отара Иоселиани и Алексея Германа, лагерные восстания 1953–1954 годов, Новочеркасск 1962-го, семейная память и краеведение вне государственного канона.³² Антрополог Алексей Юрчак описал позднесоветскую «вненаходимость»: способность жить внутри системы, исправно выполнять ее ритуалы и при этом находиться «в ином месте».³³ Именно в этой форме многие противники войны остались в стране после 2022 года.

Эти территории возникали в стране, из которой нельзя было уехать. Когда граница открыта, у внутренней свободы появляется альтернатива — и спрос с того, кто ее не выбрал, становится другим. Частное несогласие к тому же не говорит о работе и поступках: человек может презирать пропаганду дома и производить ее в редакции.

У разделения есть обратная сторона — слияние. Разбирая реакцию на дело Светланы Давыдовой, задержанной в 2015 году после звонка в украинское посольство, Эппле описывает желание прислониться к государственной силе: поддержка преследования дает чувство защищенности человеку, который сам от произвола не защищен.³⁴ Роман Глуховского показывает этот механизм в движении, а те, кто сохранил ежедневную связь с домом, видят его в знакомых людях: год за годом меняется не только то, что человек говорит, но и то, что он готов сделать сам.

«Мы тоже жертвы»

Оставшиеся нередко отвечают на упрек так: мы сами жертвы — режима, санкций, изоляции. Эппле показывает, как та же позиция работала на уровне целых наций — в Польше, Австрии, Японии — и блокировала разговор об ответственности. Иосиф Бродский, которого он цитирует, сформулировал ее цену:

В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить… Статус жертвы не лишен своей привлекательности. Он вызывает сочувствие, наделяет отличием, и целые страны и континенты нежатся в сумраке ментальных скидок.

— Иосиф Бродский, «Речь на стадионе», 1988³⁵

Страдание человека и вред, который он причинил, считаются по отдельности — и у оставшегося, пострадавшего от репрессий, и у эмигранта, потерявшего дом.

---

V. Аргумент равного старта

Самая сильная версия права судить принадлежит тем, кто уехал заранее — до 2014 года, когда граница была открыта, а цена отъезда измерялась карьерой, домом, языком и кругом общения. Многие уезжали с семьей и маленькими детьми, оставляли привычную работу и строили карьеру заново. Их опыт — свидетельство, что путь существовал. Объяснение сверстников с сопоставимыми возможностями, будто выбора не было, они не принимают.

Образец этой позиции — Ремарк. Он уехал накануне прихода Гитлера к власти и написал за границей книги, которые внутри Германии не могли появиться. Его сестра осталась и была казнена — судья прямо связал ее приговор с недосягаемостью брата. Отъезд здесь выглядит условием и выживания, и свободного слова.

Путь не закрылся и после февраля 2022 года, хотя цена выросла многократно. Известны семьи, которые в первые месяцы войны, теряя почти всё, сложили вещи в машину и уехали. С этой точки зрения такие отъезды — ответ на ссылку на безвыходность: выход был, вопрос в цене, которую человек готов заплатить.

Второй упрек глубже. Язык, профессия и мобильность — результат многолетних решений. Человек мог годами откладывать подготовку к перемене, сохраняя удобную зависимость. Нынешнее отсутствие выхода тогда не оправдывает прежнего бездействия.

Эта позиция оставляет за человеком способность отвечать за собственную жизнь. Свести удачный отъезд к везению — значит не заметить труда и решения. Общее напоминание о неравенстве на этот аргумент не отвечает: он обращен к тем, у кого возможности были.

Почему внутри страны нельзя выйти из участия

Кажется, что отказаться от участия можно и не уезжая: сменить работу, уйти с оборонного проекта, не ходить на выборы, молчать. Такие шаги уменьшают вклад, но не обнуляют его. Государство, которое ведет войну, достает человека через четыре канала.

• Налоги. Почти 40% расходов федерального бюджета на 2026 год заложено на армию, силовые структуры и правоохранительные органы.³⁶ Каждый, кто работает и платит налоги в России, финансирует эту статью — независимо от того, что он о ней думает.
• Работа. Военные расходы стали главным двигателем экономики. Оборонные заказы, выплаты контрактникам и зарплаты в оборонной промышленности расходятся по всей цепочке поставщиков, и работы, никак с этим не связанной, становится всё меньше.
• Ритуалы. Школы, предприятия и учреждения встроены в ритуалы лояльности — от «Разговоров о важном», обязательных в школах с сентября 2022 года, до сборов «для наших ребят» на работе. Отказ заметен, согласие растворяется в общем фоне.
• Речь. Статьи о «фейках» и «дискредитации» армии, принятые в марте 2022 года, сделали честное слово о войне уголовно наказуемым. Остается говорить то, что положено, или молчать — и молчание в этих условиях тоже работает на режим.

Марк Аврелий оставил себе правило:

Если не подобает — не делай; если неправда — не говори.

— Марк Аврелий, «Размышления», XII³⁷

Сегодняшний закон требует обратного. Смена работы, молчание, тихая ненависть при внешней лояльности — разные степени участия, но не выход из него. Выход один — отъезд. И он считается выходом, только если участие действительно прекращается.

Этот довод старше любой эмиграции. Конфуций, мыслитель верности и долга, учил:

Не входи в государство, которому грозит гибель, не живи в государстве, охваченном смутой. Когда в Поднебесной царит Путь — будь на виду, когда нет — скрывайся.

— Конфуций, «Лунь юй», 8.13

О себе он сказал:

Мое учение не находит пути. Сяду на плот и уплыву в море.

— Конфуций, «Лунь юй», 5.7³⁸

Эпиктет, философ-стоик, родившийся рабом и учивший внутренней свободе, когда Домициан изгнал философов из Рима, уехал в Никополь и открыл школу там.³⁹

Близорукость

Война 2022 года не была громом среди ясного неба. Ей предшествовали война с Грузией в 2008 году, «болотное дело» 2012-го, аннексия Крыма и война в Донбассе в 2014-м, убийство Бориса Немцова в 2015-м, отравление Навального в 2020-м. Предсказать дату было невозможно. Увидеть направление — можно.

Тот, кто понимал природу режима и откладывал решение, потому что лично его это пока не касалось, ошибался не в прогнозе, а в приоритетах. Он ставил удобство и привычный уклад выше свободы — и откладывал выбор до момента, когда цена выросла многократно.

Можно ли упрекать за то, что человек не подготовил себе выход

Можно — при трех условиях:

1. Он понимал, куда движется страна и чему служит его работа или доход.
2. Подготовить выход было реально: выучить язык, сменить профессию или работодателя — за разумное время и по разумной цене.
3. Он отказался от этого ради удобства, а не из-за обязательств перед людьми, которые от него зависят.

Если все три условия есть, упрек обоснован: человек сам построил зависимость, на которую теперь ссылается. Если хотя бы одного нет, упрек превращается в претензию к биографии — не выучил язык, выбрал не ту профессию, не сделал карьеры. Быть менее мобильным не значит быть виноватым. Но быть мобильным и остаться — значит выбрать.

---

VI. Поражение режима и признание правды

Поражение Германии в 1945 году дало эмигрантам архивы, суды и новые институты, но не их правоту: Манн был прав уже в 1940-м. Даже после поражения признание растянулось на десятилетия — массовое сознание сдвинулось только в 1979 году.⁴⁰

В российском случае сопоставимого разрыва нет. Государство, чьи действия обсуждаются, контролирует суды и значительную часть документов. Дело Глуховского показывает цену публичного высказывания. Суждение эмигранта остается спорным в обществе, но от этого не становится менее обоснованным, если опирается на доказательства.

Что могут уехавшие

Эппле описывает, как прорывается память о государственных преступлениях — в Германии, Испании, Аргентине, — метафорой тока: волна поднимается стихийно, но идет только по заранее проложенным проводам — архивам, базам имен, книгам, свидетельствам, местным музеям.⁴¹

Уехавшие могут делать для этой работы две вещи:

• Хранить. Архивы, свидетельства, имена жертв и исполнителей — те самые провода, по которым однажды пойдет ток.
• Передавать. Язык, память и правдивую историю — детям.

Уехавший с детьми отвечает прежде всего перед будущими поколениями. Эдмунд Бёрк писал, что общество становится союзом

…не только между живущими, но между живущими, умершими и теми, кто еще не родился.

— Эдмунд Бёрк, «Размышления о революции во Франции», 1790⁴²

Эмиграция дает для этого безопасное пространство и возможность публиковать то, что внутри страны опубликовать нельзя. Неосторожное обращение с чужими свидетельствами при этом увеличивает риск для людей, которые остались.

---

VII. Примат свободы

Речь идет о тех, кто к февралю 2022 года понимал, что война — зло. Сторонники войны остаются за рамками этого разговора.

Для них выбор был один: уехать или остаться. Остаться, имея возможность уехать, значило предпочесть несвободу — ради комфорта, рутины, «маленькой жизни вне политики». Никакая форма участия внутри страны этого выбора не отменяет: человек всё равно живет по чужим правилам, платит за войну и говорит вслух то, что положено.

Тургенев не осуждал тех, кто боролся с крепостным правом, не уезжая. Но при Николае I такая борьба внутри страны была возможна: «Записки охотника» печатались в России и стали аргументом против крепостничества. После марта 2022 года честное слово о войне уголовно наказуемо, и этого пути внутри страны больше нет.

Такой выбор заслуживает осуждения — не юридического, а морального: как близорукость и отказ от собственного достоинства. Моральному осуждению не нужен суд. Ему достаточно назвать ценность, ради которой оно выносится, и поступок, который эту ценность предал. Ценность — свобода и собственное достоинство, поставленные выше удобства и привычки. Поступок — остаться, когда можно было уехать.

Льюис предупреждал, что обличитель легко превращает «мы» в «они». Поэтому это осуждение обращено не к нации, а к выбору конкретных людей — и той же меркой меряет уехавших.

Точный образ такого выбора дал сам Глуховский. Кирилл, сын московского книготорговца, уезжает в Грузию от мобилизации и возвращается, как только становится спокойно: война его больше лично не касается, значит, можно жить дальше. Кирилл уезжал — и всё равно выбрал несвободу: отъезд лишь проверяет решение, но не заменяет его.

Внутренняя свобода и время

Главное возражение против такого суждения старо, как стоицизм: свободу суждения отнять нельзя, ее можно сохранить и в рабстве. Эпиктет строил на этом всю свою философию. Несвобода, о которой идет речь здесь, — гражданская: налоги, ритуалы, вынужденная речь. Внутренней свободы оставшихся она не отрицает.

Но внутренняя свобода плохо выдерживает время. В начале она может быть чистой. Годы ритуалов, вынужденных слов и молчания ее разъедают — медленно и почти незаметно для самого человека. Это видно в романе Глуховского, в механизме «слияния», который описывает Эппле, в свидетельствах читателей о том, как споры 2022 года сменились усталым молчанием, и в разговорах с родными, которые год за годом звучат иначе. Эмиграция — способ сохранить внутреннюю свободу такой, какой она была.

У этой сохранности своя цена: она застывает. Бунин сохранил ценности, но идеализировал утраченный мир; картина уехавшего запаздывает. Отъезд сохраняет ценности, но не свежесть знания. Оставшийся сохраняет знание, но год за годом теряет ценности. Первое поправимо, второе — едва ли.

Цена корней

Самое сильное возражение против отъезда сформулировала Симона Вейль:

Иметь корни — быть может, самая важная и наименее признанная потребность человеческой души.

— Симона Вейль, «L’Enracinement», 1943⁴³

Эмиграция рвет корни — язык, место, память, круг, — и эту цену нельзя преуменьшать. Но книгу о корнях Вейль написала в изгнании: в Лондоне в 1943 году, работая на «Свободную Францию», и умерла в Англии в августе того же года. Корни можно пересадить и вырастить заново. Несвободу, принятую ради корней, — едва ли. Свобода стоит выше потребности в корнях.

Два исключения

Первое — те, кто остался или вернулся, чтобы сопротивляться открыто, и заплатил за это свободой. Алексей Навальный вернулся в Россию в январе 2021 года, зная, что его арестуют. Илья Яшин отказался уезжать и получил восемь с половиной лет. Владимир Кара-Мурза вернулся в Россию в апреле 2022 года, зная об угрозе ареста, и получил 25 лет колонии.⁴⁴ Муниципального депутата Алексея Горинова приговорили к семи годам за то, что на заседании совета он назвал войну войной.⁴⁵ Адвокатов Навального Вадима Кобзева, Алексея Липцера и Игоря Сергунина в январе 2025 года осудили по делу об участии в «экстремистском сообществе».⁴⁶

У этого выбора есть античный прообраз. Эпиктет рассказывает о сенаторе Гельвидии Приске, которому Веспасиан запретил выступать в сенате:

Не позволить мне быть сенатором — в твоей власти. Но пока я сенатор, я должен приходить в сенат… и говорить то, что считаю правильным.

— Гельвидий Приск Веспасиану, по Эпиктету, «Беседы», I.2⁴⁷

Приск был казнен. Первым в этом ряду стоит Навальный.

Эти люди не выбирали несвободу — они потратили свободу самым дорогим способом. Их выбор заслуживает высшего уважения, но во многом самоубийственен — и первый в этом ряду заплатил за него жизнью. Обязанностью для других такой выбор не становится.

Второе — те, кто не мог уехать, не бросив людей, которые без них не выживут. Это сложный моральный выбор: человек жертвует собственной свободой, а часто и совестью, ради того, кто от него зависит. Исключение действует только после проверки. Можно ли было развязать эту зависимость — перевезти родственника с собой, нанять платный уход, найти место в доме престарелых, разделить заботу с другими членами семьи? Если хотя бы один из этих путей был доступен и отвергнут, исключение не работает. Лежачий родитель, которого нельзя перевезти и некому доверить, — основание. Квартира, дача и привычный уклад — нет.

Тот же спрос — с уехавших

Отъезд считается выходом, только если участие прекращается. Кто переехал, сохранив работу на ту же систему, сменил адрес, а не выбор. Кто уехал и вернулся, как только стало спокойно, выбор проиграл.

Свобода — не место жительства, а решение. Но в феврале 2022 года у этого решения была простая и жесткая проверка — граница.

---

Примечания

1. Дмитрий Глуховский, «Регистрация» (2026), опубликован в телеграм-канале автора. ↩
2. Посты Дмитрия Глуховского: о реалистичности романа и о моральном праве эмигрантов. ↩
3. Комментарии к посту о реалистичности романа. ↩
4. George Orwell, «Notes on Nationalism» (1945). ↩
5. Музей «Дом Гоголя», «Гоголь в Риме: с мыслью о России». ↩
6. И. С. Тургенев, «Литературные и житейские воспоминания. Вместо вступления»; хронология жизни и творчества. ↩
7. Российская национальная библиотека, «Колокол», лондонское издание; БРЭ: «Колокол». ↩
8. И. А. Бунин, «Миссия русской эмиграции» — текст речи 1924 года. ↩
9. Library of Congress, Vladimir Vladimirovich Nabokov Papers: Biographical Note. ↩
10. Арест и высылка Солженицына; биографическая хронология. ↩
11. Шаламовский архив: биография, письмо в «Литературную газету». ↩
12. United States Holocaust Memorial Museum, Erich Maria Remarque: In Depth. ↩
13. Erich Maria Remarque-Friedenszentrum, Elfriede Scholz. ↩
14. Erich Maria Remarque-Friedenszentrum, история текста «Времени жить и времени умирать»; Kiepenheuer & Witsch, издание 2018 года. ↩
15. Томас Манн: хронология жизни, издательский портал S. Fischer. ↩
16. Mann2025: переписка и спор 1945 года; Т. Манн, «Почему я не возвращаюсь в Германию» (1945). ↩
17. Thomas Mann, Germany and the Germans. ↩
18. Reuters, заявления Яшина после обмена, август 2024; «Медиазона»: дело Яшина, сентябрь 2025. ↩
19. Московский городской суд, решение от 9 июня 2021 года; «Ведомости», решение Верховного суда об Anti-Corruption Foundation, 27 ноября 2025 года. ↩
20. LRT/BNS, нападение на Леонида Волкова, 12 марта 2024 года. ↩
21. ОЗХО, результаты технической помощи Германии, 6 октября 2020 года; РБК, 16 февраля 2024 года; МИД Германии, совместное заявление Германии, Франции, Нидерландов, Швеции и Великобритании о смерти Алексея Навального, февраль 2026 года. ↩
22. Lenta.ru, 6 июня 2013 года. ↩
23. РИА Новости, 20 декабря 2013 года. ↩
24. «Интерфакс»: заочный арест, 7 июня 2022 года, приговор, 7 августа 2023 года; «Коммерсантъ», хронология дела. ↩
25. Stanford Encyclopedia of Philosophy, Karl Jaspers. ↩
26. Universität Heidelberg, Ясперс и отъезд в Базель. ↩
27. Карл Ясперс, «Вопрос о виновности» (1946); Karl Jaspers-Stiftung, Die Schuldfrage; Эппле, часть III. ↩
28. Hannah Arendt, Collective Responsibility; Эппле, часть III. ↩
29. C. S. Lewis, «The Dangers of National Repentance», The Guardian, 15 марта 1940 года; библиографическая хронология. ↩
30. Эппле, глава о Польше; польский Институт национальной памяти, сообщение о результатах следствия, 2003 год. ↩
31. Цит. по: Николай Эппле. «Неудобное прошлое. Память о государственных преступлениях в России и других странах». М.: Новое литературное обозрение, 2020. Часть III, глава «Очищение крови». ↩
32. Эппле, часть I и глава «Работа принятия». ↩
33. Алексей Юрчак, «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» (М.: НЛО, 2014). ↩
34. Эппле, часть III, главы «Очищение крови» и «Работа принятия». ↩
35. И. Бродский, «Речь на стадионе», выступление перед выпускниками Мичиганского университета, 1988; пер. Е. Касаткиной. Цитируется также у Эппле, глава о Польше. ↩
36. «Новая газета Европа», «Почти 40% российского бюджета со следующего года заложено на армию и полицию», 30 сентября 2025 года. ↩
37. Марк Аврелий, «Размышления», книга XII; английский перевод. ↩
38. Конфуций, «Лунь юй», 8.13 и 5.7. ↩
39. Авл Геллий, «Аттические ночи», XV.11. ↩
40. Эппле, глава о Германии. ↩
41. Эппле, часть III, глава «Инфраструктура „прорыва памяти“». ↩
42. Эдмунд Бёрк, «Размышления о революции во Франции» (1790). ↩
43. Симона Вейль, L’Enracinement (1943, изд. 1949); англ. перевод: The Need for Roots. ↩
44. РБК, приговор Владимиру Кара-Мурзе, 17 апреля 2023 года. ↩
45. «Медиазона», «7 лет за „войну“. Как судили московского депутата Горинова», 8 июля 2022 года. ↩
46. «Новая газета», приговор адвокатам Навального, 17 января 2025 года. ↩
47. Эпиктет, «Беседы», I.2. ↩

J Left like two hours ago and we made something from scratch that I’m actually pretty happy with for once. And weirdly enough I can’t believe my first thought was not to talk about everything else. Today I had a therapy session where I almost couldn’t talk because I was crying, and I have never had a session like that in the eight years I’ve been in therapy. And maybe it’s just because of all of the feelings that have been built up and the wounds from childhood, but it was about birthday stuff. I ended up calling J after, because I wanted to both tell her, but also because I was told it would be a good idea by my therapist too individually tell my close friends how it would mean a lot to me for me to be celebrated this year for my birthday. J told me that her and N were already planning and talking about something for me. And it really makes me want to cry thinking about how something actually has changed. One of the things that really hurts. Is that feeling of putting in all of this effort year after year and feeling like there are some things that just will not change. But something is different now, even if I don’t get my hopes up about anything, the fact that I have friends that care enough to talk about it without me having to ask. It’s enough to make me cry.

Today I met someone from Hinge that wanted to be hiking friends, and so we both went on a pretty long hike together and then afterwards played some games. We talked about a lot of different things and it really did feel like someone trying to be a fully platonic friend which is completely fair and I am not against at all with this person. One of the things we talked about was journaling and she asked me how do you always have something to write about and I said that I don’t. I think it’s kind of ironic that this is what I’m writing about and I almost think it’s funnier if I leave it there.

Freundinnen & Freunde der Weisheit! Wer als Erwachsener neue Fähigkeiten aufbauen will, stösst schnell an die Grenzen alter Schulweisheiten. Wie effektives Lernen im Berufsleben tatsächlich funktioniert, zeigt ein Blick auf aktuelle Erkenntnisse aus Wissenschaft und Praxis.

Viele Erwachsene stellen fest, dass Lernmethoden aus der Schulzeit heute kaum mehr funktionieren. Konzentration fällt schwerer, Ablenkungen sind allgegenwärtig und lange Lernblöcke führen oft eher zu Erschöpfung als zu nachhaltigem Verständnis. Gleichzeitig wächst der Druck, beruflich flexibel zu bleiben und sich laufend neues Wissen anzueignen. Lernen wird damit zunehmend zu einer Schlüsselkompetenz des Erwachsenenlebens.

Interessant ist dabei die Erkenntnis, dass Erwachsene oft deutlich kürzere Aufmerksamkeitsspannen haben als angenommen. Statt stundenlangem Pauken können kleine, intensive Lernphasen wirksamer sein. Vorgeschlagen wird eine Art „66-Minuten-Formel“: sechs konzentrierte Lernblöcke von jeweils elf Minuten, getrennt durch kurze Pausen. Entscheidend sei dabei nicht die exakte Zeit, sondern die Logik dahinter: kurze Fokussierung statt dauerhafter Überforderung. Die Pausen gelten dabei fast als ebenso wichtig wie der Lerninhalt selbst.

Ebenso zentral ist die aktive Verarbeitung des Gelernten. Reines Wiederholen bringe oft erstaunlich wenig. Nachhaltiger lernt, wer Inhalte in eigenen Worten erklärt – möglichst einfach und verständlich. Eine gute Selbstprüfung besteht darin, einen Sachverhalt so herunterzubrechen, dass ihn ein achtjähriges Kind verstehen könnte. Wer dabei ins Stocken gerät, hat den Stoff meist noch nicht wirklich durchdrungen.

Auch Unternehmen unterschätzen häufig, dass Weiterbildung nicht automatisch zu Kompetenz führt. Viele investieren hohe Summen in Kurse und Seminare, ohne dass Wissen später im Arbeitsalltag angewendet wird. Gute Weiterbildung bedeutet deshalb nicht nur, Inhalte bereitzustellen, sondern Menschen überhaupt wieder lernfähig zu machen – mit weniger Reizüberflutung, klareren Lernstrukturen und mehr Raum für Konzentration und Verarbeitung.

Denkanstoss zum Wochenbeginn

„Man bleibt jung, so lange man noch lernen, neue Gewohnheiten annehmen und Widerspruch ertragen kann.“ – Marie von Ebner-Eschenbach (1830–1916)

ProductivityPorn-Tipp der Woche: Setze feste Arbeitszeiten

Auch wenn Du flexibel arbeiten kannst, ist es hilfreich, Dir feste Zeiten zu setzen. Das schafft eine klare Trennung zwischen Arbeit und Freizeit und hilft Dir, fokussiert zu bleiben.

Aus dem Archiv: Die Kyniker und das Glück im Gemüsegarten

Als Alexander der Grosse dem Diogenes einen Wunsch erfüllen wollte, verlangte dieser nur, er möge ihm aus der Sonne treten. Der Makedonenkönig soll geantwortet haben: „Wäre ich nicht Alexander, so wäre ich Diogenes.“ Was uns heute nur noch als weltfremd erscheint, war damals eine revolutionäre Glücksphilosophie – und hat mit unserem heutigen Verständnis von Zynismus nichts gemein. Die antiken Kyniker suchten nicht Misstrauen oder Härte, sondern Freiheit durch radikale Einfachheit.

weiterlesen …

Vielen Dank, dass Du Dir die Zeit genommen hast, diesen Newsletter zu lesen. Ich hoffe, die Inhalte konnten Dich inspirieren und Dir wertvolle Impulse für Dein (digitales) Leben geben. Bleib neugierig und hinterfrage, was Dir begegnet!

---

EpicMind – Weisheiten für das digitale Leben „EpicMind“ (kurz für „Epicurean Mindset“) ist mein Blog und Newsletter, der sich den Themen Lernen, Produktivität, Selbstmanagement und Technologie widmet – alles gewürzt mit einer Prise Philosophie.

---

Disclaimer Teile dieses Texts wurden mit Deepl Write (Korrektorat und Lektorat) überarbeitet. Für die Recherche in den erwähnten Werken/Quellen und in meinen Notizen wurde NotebookLM von Google verwendet. Das Artikel-Bild wurde mit ChatGPT erstellt und anschliessend nachbearbeitet.

Topic #Newsletter

Publicat la 12 decembrie 2016


Starea fizică, starea spirituală, starea emoțională pot, împreună sau separat, influența modul în care percepem o anumită carte. Ba chiar și trecerea timpului, după lecturarea ei, ne poate modifica perspectiva sau chiar hotărârea de a o reciti.

În timp ce citeam rândurile articolului „Cărți abandonate (2)”, de pe blogul Cărți ce tind spre infinit, al autoarei Ana-Cristina Vîntură, mă gândeam la influențele diverselor stări asupra lecturii, așa că, după ce am terminat de lecturat articolul menționat, am lăsat în zona de comentarii o părere cu care am început această postare sub formă de citat.

Paranteză: uneori îmi rup frazele, dar de această dată am lăsat-o ca atare. Am închis paranteza.

Influența muzicii asupra stării de spirit este foarte pregnantă, mai ales când vorbim de rock psihedelic. Dar, când este vorba de literatură, care credeți că sunt genurile care influențează psihicul la fel de mult precum Pink Floyd sau Grateful Dead? Sau nu credeți că litera e la fel de puternică precum nota muzicală?

Atenție: am zis litera, nu cuvântul, și nota muzicală, nu acordul!

🎵 Grateful Dead — Ripple

🎵 Pink Floyd — Two Suns in the Sunset


Publicat la 23 noiembrie 2016

În trecut am donat de vreo două ori, când mi s-au adresat niște colegi în acest sens, pentru rude de-ale lor sau de-ale apropiaților lor. Cu mai bine de un an în urmă am decis că trebuie să fac acest gest mai des. Tragedia de la Colectiv m-a determinat să merg la Centrul de transfuzie sanguină.

Nici atunci și nici la următoarea donare nu am știut de existența Carnetului donatorului de sânge (da, în poză scrie cu „î din i”, iar eu scriu cu „â din a” 😄).

La ultima donare am cerut și eu să mi se dea Carnetul donatorului de sânge! Da, donasem din nou!

(În textul original scrisesem „alaltăieri”, pentru că intenționam să public postarea imediat. Cum n-am mai finalizat-o la vremea respectivă, „alaltăieri” a devenit, între timp, „cu vreo trei săptămâni în urmă”.)

Multă lume nu cunoaște avantajele donării de sânge, așa că am zis că e bine să răspândesc și eu informațiile printre cititorii blogului meu. Așa puțini cum sunt („puțini, dar buni!”, cum spunea Cristina pe blogul ei, Cărți ce tind spre infinit), poate vor răspândi, la rândul lor, aceste informații atunci când vor discuta cu prietenii…

Eu fac aici un lucru nesemnificativ în comparație cu ceea ce ar putea face cei care au (sau ar trebui să aibă) un interes real în salvarea vieților semenilor ori cei care au responsabilitatea de a se ocupa de astfel de acțiuni. Nu îi critic, ci doar constat lipsa unor acțiuni suficiente de informare a celor care ar putea dona și care, la rândul lor, ar putea beneficia de pe urma acestui gest umanitar.

Trăim în România.

Sunt mulți români care ar putea fi motivați de tichetele de masă cu care sunt recompensați pentru că au donat sânge! Nu vă interesează cele șapte tichete de masă pe care le veți primi? Aveți un venit bun și tichetele de masă nu reprezintă mare lucru? Aveți un program încărcat la serviciu? Ce ziceți de o zi liberă? Tentant?

Poate vreți să fiți liber luni sau vineri… În acest caz, mergeți la Centrul de transfuzie sanguină într-una dintre aceste zile și donați sânge! Veți primi și tichetele de masă (pe care le puteți face cadou unor persoane care s-ar bucura de ele), și o scutire care vă va garanta ziua liberă!

Scenariul de mai sus este valabil și pentru elevii de peste 18 ani! :–)

Dar știi ceva? Cel mai important este că poți salva până la 3 vieți!

Câteva detalii importante despre donarea de sânge puteți găsi pe pagina „Cum donez sânge” a website-ului SiEuDonez.ro. Dar nu vă limitați la linkurile propuse de mine! Căutați pe web folosind cuvintele-cheie „donează sânge”.

---

Timpul a trecut. În 2016 scriam despre oameni care ar putea dona, dar nu o fac, iar astăzi fac parte din categoria celor care ar vrea să doneze, dar nu mai pot.

Publicat la 31 octombrie 2016

Uneori, propria noastră greșeală sau propriile noastre acțiuni izolează pe altcineva de lume. Alteori, chiar și bunele intenții au același rezultat.

Așadar, bunele intenții să fie oare greșeli?

De curând, cineva mi-a amintit o zicală: „Drumul spre iad este pavat cu bune intenții.”

Mă întreb: oare cum arată drumul spre rai?

Dar ăsta e un alt subiect.

🎼🎶 Nirvana – All Apologies

Publicat la 31 octombrie 2016

Este foarte important faptul că România vrea să ajute Republica Moldova din punct de vedere energetic. Am aflat (de la postul meu preferat de știri) că acolo sunt familii care dau între un sfert și o jumătate din venit doar pentru factura la energie. Sau sună mai grav așa: factura de energie ajunge chiar și până la jumătate din venitul unei familii. Într-adevăr, România dispune de resurse energetice cu care fie nu știe ce să facă, fie nu mai are ce să facă, industria, inclusiv (sau mai ales cea) energofagă, fiind în zilele noastre transformată (de alții) în oțel, evident prin filiera fierului vechi. Da, mult fier vechi.

Așadar avem resurse și vrem să avem grijă de frații moldoveni de peste Prut. Lăudabilă inițiativa aceasta energetică, inițiativă ce face ca banul să se învârtă, deci, din nou, e de bine: energetic, economic, social și, de ce nu, politic (politică regională).

Acum: energetic, economic și social sunt subiecte înghețate de frig (da, aș fi spus fierbinți, dar și afară, și în case e cam frig) într-un oraș din România de data asta, deci de dincoace de Prut, chiar destul de departe de acesta. Într-un oraș în care există o termocentrală. Aceasta face parte dintr-o companie mare din domeniul energiei, dar care tocmai a intrat în lichidare. Astfel că termocentrala nu mai funcționează, iar orașul nu mai beneficiază de apă caldă și căldură în sistem centralizat. Edilii promit, edilii au întâlniri cu politicienii de la București, edilii se prefac a fi interesați de problemă (sau poate chiar sunt). Cert e că un oraș întreg va rămâne în această iarnă fără căldură. Un oraș din România, Uniunea Europeană, un oraș cu o sută de mii de locuitori, cu o industrie demult apusă, o localitate locuită de 9000 de ani (dovezile se află la Muzeul Regiunii Porților de Fier) și aflată într-o zonă geografică superbă, dar de care parcă nu vrem să profităm! Și cam atât. Dar avem grijă de vecini!

Poate vecinii ar trebui să ia și ei aminte de ce se petrece la noi, înainte de a se apuca de treabă… Poate credeți că sunt egoist și că nu îmi pasă de vecini. Poate că sunt. Dar dacă sunt altruist?! Da, avem resurse, avem specialiști, avem poate și un interes în a-i ajuta pe cei care vorbesc aceeași limbă cu noi, dar cu noi cum rămâne? Rămânem în frig iarna asta pentru că aceleași resurse oferite vecinilor nu au ajuns decât până la porțile orașului.

Poate că firmele care se ocupă de alimentarea cu gaz a vecinilor noștri puteau face ele lucrarea asta pentru orașul în care locuiesc (era să scriu „orașul meu”, dar nu sunt chiar atât de avut).

Chiar în timp ce scriam fraza din urmă, surpriză! Aa, nuu, nu s-au anunțat la știri lucrări de extindere a rețelei de gaze, ci a picat alimentarea cu energie electrică. Și încă nu a venit iarna! A picat deoarece alternativa la încălzirea centralizată este cea electrică, iar instalațiile nu au fost gândite pentru consumuri care să includă și încălzirea electrică.

Completez aici cu încă o frază (un fel de update), deoarece nu am apucat să public acest articol imediat după ce l-am scris: pana de curent a durat 10 ore, timp în care au fost vreo 4 tentative de restabilire a alimentării cu energie electrică. Asta a fost ieri. Astăzi a mai fost o „pană de curent” de durată mai scurtă: de doar 5 ore…

Vreau să locuiesc într-un oraș demn de acest secol, pentru că în secolul trecut am trăit destul! Iar ceea ce am experimentat în primele două decenii de viață în secolul al XX-lea semăna mai degrabă cu viața în secolul al XIX-lea (puteam face comparația cu nivelul de trai pe care îl observam la televiziunea iugoslavă din acele vremuri)…

🎼🎶 T. Rex – 20th Century Boy

---

2026

„În cele din urmă, am ajuns să-mi încălzesc apartamentul cu gaz. Dar pentru asta a trebuit să fac eu, la nivel individual, ceea ce orașul nu a reușit să facă la nivel colectiv.”

Publicat la 28 octombrie 2016

„Când lipsește ceva, soluția constă în a transforma absența în subiect.” Dunia.ro

Aspectul acesta punctat de Dunia m-a trimis cu gândul către o serie de bloguri care abundă în subiecte. Să le lipsească oare atât de multe celor ce le gestionează? Este oare această remarcă valabilă și în cazul relațiilor interumane? Dacă lipsa ori absența unei persoane o transformăm în subiect, ajungem la ceea ce, în mod popular, se cheamă bârfă? Sau poate că lipsa ori absența unei persoane transformă așteptarea în neliniște. Dar, pentru că nu mă pricep la acest domeniu, la această ramură legată de vibrațiile interioare, mă opresc în a mă lansa în cine știe ce false teorii și rămân doar la a-mi pune niște întrebări.

Este posibil ca lipsa ori absența să capete forma unor însemnări de jurnal, iar acestea să fie descoperite, poate, după ani și ani, sau uneori niciodată. Și chiar și așa, cel care le va citi după o viață de om va putea înțelege oare ce a fost în mintea sau în sufletul celui care le-a scris? Asta deoarece jurnalele nu sunt înregistrări „live” ale evenimentelor și sentimentelor, ci doar momente sau descrieri ale unor trăiri intense. Poate. Sau poate și ale unor momente obișnuite atunci când ceva… lipsește.

Nu trag concluzii, că nu prea am la ce, dar vă invit pe Dunia.ro; Paula știe ce spune!

Și vă mai propun și muzica: Feelings – Nina Simone.

I've been attending their events since May 2025. They organise many events but primarily I attend the ones titled Actors' Kopitiam.

30 May 2025

Heard from a film director about how he struggled to work around background extras who make themselves conspicuous on camera – such as wearing shocking pink – when he wants them to be unobtrusive, perhaps through an all-black attire.

28 July 2025

Heard from a action director about how to work with directors who seem clueless about how to achieve stunts on camera (think: kungfu moves like Neo's, in The Matrix series). Sometimes they ask for stunts that human bodies are physically incapable of achieving – this is when the action director, or stunt choreographer, (instead of raging in exasperation), tries to help the director achieve a desired outcome, by suggesting movements that are more suitable for the human body.

29 September 2025

I heard from a veteran actor: “sometimes your ambition depends on luck. I also want to be as famous as Andy Lau – but can that realistically happen or not?”

25 October 2025

Heard from an intimacy coordinator, who briefly introduced her field of work. She shared a resource: Boundaries for actors: Yes / No / Maybe list, by Carly DW Bones. It's over there.

25 May 2026

Heard from a young female who works as a KOL (short for Key Opinion Leader, which is another term for Instagram-era celebrity, or “influencer” in layperson lingo). She suggested developing a Content Calendar – this might help a would-be KOL plan what to post on social media, even on days when no juicy content comes up.

She suggested inviting friends to help you film content or brainstorm content – sometimes they might be happy to receive a sugary drink or a fast-food burger as reciprocal gesture. (Her words, not mine).

21 Sep 2026

Heard from a film director that he had to learn to find a distributor for the film first – before sinking in effort and time to make a polished film. He had learnt the hard way, regarding the importance of a distributor.

---

I am grateful for countless beings' benevolence in making these kopitiam sessions happen. Thank you, thank you, thank you.

#acting

The decision that mattered was taken in the dark, hours before anybody found out.

On the evening of 19 May 2026, with the paperwork loaded and the severance calculators run, Mark Zuckerberg cancelled the second wave. The first went ahead the following morning: roughly 8,000 people, about 10 per cent of Meta's global workforce, told by email that their jobs had ceased to exist. The second, scheduled for November, was supposed to be the big one. It was designed to reach deeper, across a broader set of roles, and one human resources executive had projected that the combined culling would match or exceed the 25 per cent Meta shed three years earlier during its self-declared year of efficiency.

It never happened. On 26 August 2026, a Reuters investigation by Katie Paul explained why, drawing on internal documents, internal posts, recordings and more than twenty interviews.

The plan had a codename. Project OT, for Organization Transformation. It was hatched at a leadership retreat at Zuckerberg's Hawaii estate in January 2026. Meta would become AI native: agents taking over much of the daily work then performed by thousands of employees, supervised by small, talent-dense pods, sometimes as few as two or three engineers and a designer, working under a deliberately generic new job title. Builder.

Executives modelled scenarios in which some teams shrank by as much as 60 per cent. An internal human resources tool sorted staff into categories including Irreplaceable Talent and a hypothetical class of 10X Performers. In April, Meta told American employees it would begin capturing their mouse movements, clicks, keystrokes and screenshots on work applications, expressly to generate training data so that AI agents could learn to do white-collar work. The internal sentiment score, measured in Meta's half-yearly Pulse survey, fell from 74 per cent favourable to 55 per cent.

And then the agents got to work, and the company's own telemetry started telling a story nobody in Hawaii had scripted.

The Two Numbers That Contain Everything

Here are the figures Reuters obtained from Meta's internal posts. They are the only two you need.

Code changes to Meta's internal platforms were up 220 per cent year over year.

Changes that resulted in new or upgraded features actually reaching users were up 36 per cent.

The temptation is to read that as a disappointing number beside an impressive one. It is not. It is a ratio, and the ratio is the story. For every unit of increase in work produced, roughly one sixth of a unit of increase in work delivered. The largest social media company on earth more than tripled its rate of change while barely moving the rate at which change reached a human being.

This is not a productivity gain that fell short. It is a measurement of the distance between activity and value, rendered in the company's own dashboards, at a scale nobody can dismiss as anecdote.

The 220 per cent was not free. Internal posts reviewed by Reuters associated unchecked agent activity with a 40 per cent year-over-year rise in major technical and security incidents, and a rise of as much as 70 per cent in the time employees spent resolving them. The posts described agents taking large-scale destructive actions of a kind humans would be unlikely to execute, which is a beautifully bureaucratic way of saying the machines did things no engineer with a mortgage and a reputation would ever have dared.

At a company meeting on 2 July, according to a recording heard by Reuters reporters Katie Paul and Courtney Rozen, Zuckerberg told staff that “the trajectory of the agentic development over at least the last four months hasn't really accelerated in the way that we expected”, and that the company's bets on the new structure “haven't come to fruition yet”. He conceded the reorganisation had not been as clean as it could have been. Meta described Project OT to Reuters as a yearlong effort covering cost reduction, team redesign and redeployment, and said that “we didn't move forward with every scenario from the exercise, and it was never assumed we would”.

The Denominator Nobody Put on a Slide

The seductive reading of the 40 per cent and the 70 per cent is as a teething problem, an implementation cost. It is not. It is the hidden denominator, and it changes the arithmetic.

Meta removed roughly 8,000 people on the thesis that agents would absorb their work. The agents then generated a volume of change that produced a 40 per cent increase in major incidents. Resolving those incidents consumed up to 70 per cent more time from the employees who remained. The productivity was not created. It was relocated, off the payroll of the people made redundant and onto the calendars of the people who were kept, in the form of cleanup.

That is not an elimination of labour. It is a transfer, dressed in the language of elimination, with the costs borne entirely by the survivors.

There is a particular cruelty in the shape of the transfer. The work that moved was not the interesting work. Nobody joined Meta to spend a Thursday night rolling back an agent's catastrophic change to a system they did not write and cannot reconstruct. Firefighting is the least legible, least career-enhancing category of engineering labour there is. It does not appear in a promotion packet as a shipped feature. It appears as an absence of disaster, which is the one thing performance review systems have never been able to see.

So the survivors were handed a 70 per cent increase in precisely the work their employer's measurement apparatus was least capable of valuing, generated by precisely the technology their employer had said would make them unnecessary.

Goodhart Comes for the Commit Log

Why would output inflate the numerator and barely touch the denominator? Not because the agents were stupid. Because they were obedient.

An AI agent optimises for the legible artifact. The commit. The diff. The closed ticket. The merged pull request. Engineering organisations instrument these things because they are countable. What an agent cannot optimise for is the illegible goal those artifacts were only ever standing in for: a coherent, safe, maintainable product a human being actually wants to use, shipped at a moment when shipping it is wise.

For as long as humans did the work, the proxies held. Not because the proxies were good, but because the humans understood the goal behind them. An engineer who writes a commit knows the commit is not the point. The point is the product, the customer, and the on-call rota they will personally be sitting on in three weeks when the thing they shipped starts paging somebody at four in the morning. The metric was never load-bearing. The shared understanding was, and the metric was a convenient summary of it.

The anthropologist Marilyn Strathern gave the crispest formulation of this failure mode in a 1997 essay on audit culture in British universities, restating the economist Charles Goodhart: when a measure becomes a target, it ceases to be a good measure. Project OT is the most expensive experiment yet run on that sentence.

Meta had spent years instrumenting its engineering organisation around proxies for value. Then it handed the proxies to an optimiser that does not share the goal, cannot infer it, and has no stake in it. The proxy immediately detached from the thing it proxied. Code changes tripled. Features barely moved. Incidents climbed. The dashboard went green exactly as it was designed to, and the product did not get meaningfully better.

The uncomfortable corollary is that Meta's metrics were probably always this bad, and were simply protected from their own badness by the people whose behaviour they measured. Remove those people and you discover what your instrumentation actually measures, which turns out to be motion.

Give Meta Its Due, Because It Earned It

Now the part that will annoy anybody who wants a simple story.

Cancelling the second wave was the right call, made on evidence, against considerable institutional momentum, by the chief executive who had personally championed the thesis. That is a functional feedback loop working correctly, and it is rarer than it should be.

Consider the counterfactual. Meta had a plan blessed at the top, socialised through its leadership, embedded in headcount models and capital allocation. It had a chief executive who told Joe Rogan in January 2025 that Meta would have AI capable of acting as a mid-level engineer within the year. It had every incentive to keep going, declare victory, and let the incident count be next year's problem. Plenty of organisations have done exactly that.

Instead, four months of internal data killed the plan, and the chief executive said so out loud in a room full of employees, in terms that were always going to leak. “Hasn't really accelerated in the way that we expected” is not a boast. It is a concession, and it was made before Reuters published anything. Give that its full weight before turning the knife.

Two further honesties are owed. The first is that four months is a short window on which to judge a technology moving this quickly. The second is more important, and almost nobody covering this story has said it plainly.

The May layoffs are a confound.

Meta cut 8,000 people and reassigned roughly 7,000 more into AI-focused teams in the same week. Anyone who has worked inside a large engineering organisation during a reduction in force knows what that does. Ownership of systems evaporates. On-call rotas thin out. The person who knew why that service behaves oddly under load on Tuesdays has gone, and the documentation that lived in their head walks out with them. A 40 per cent rise in major incidents in the months after an event like that is what you would expect even if no AI agent had ever touched the codebase.

So the honest reading is that the incident data cannot cleanly separate the effect of the agents from the effect of the disruption caused by removing the people. Meta's internal posts attributed the rise to unchecked agent activity, and those posts were written by people close to the systems, which is meaningful. But the causal claim is muddier than the headline number implies, and pretending otherwise would be doing exactly what Meta did: reading a metric as though it were the truth.

The confound does not rescue the strategy, though. It indicts it differently. If removing the people caused the instability, the people were doing something the plan failed to account for, and the plan was still wrong. Either the agents broke things or the absence of the humans did. Both readings destroy the premise that the humans were surplus.

What the Dashboard Was Never Able to See

The argument here has to be made carefully, because there is a sentimental version that is worthless and a rigorous version that is devastating.

The sentimental version says humans have a special spark machines lack. It is unfalsifiable, self-congratulatory and useless to anybody deciding how to run an engineering organisation.

The rigorous version is narrower and harder. The people Meta removed were not, for the most part, doing the work Meta's metrics recorded. The metrics recorded artifacts. The people were doing something else, and it has a name.

The chemist and philosopher Michael Polanyi described it in 1966 as the tacit dimension, summarised in his best-known line: we can know more than we can tell. Tacit knowledge resists articulation, not because it is mystical but because it is procedural, contextual and distributed. It is knowing a system is shaped as it is because of a decision taken in 2019 for reasons nobody wrote down, that a change looks fine in isolation and will interact badly with something three services away, which parts of the codebase are load-bearing and which are decorative.

Above all, it is the judgement about what not to build, and the willingness to refuse to ship.

That last one is invisible to every measurement system ever deployed in a software company. The most valuable act a senior engineer performs in a quarter is frequently a negative one: the design killed in review, the migration postponed until the dependency was ready, the feature talked out of existence in a corridor because somebody remembered the last three times it had been tried. None of it generates a commit. All of it is the reason the numbers that do move mean anything.

An AI agent has no capacity for refusal. That is not a limitation of current models, it is a description of what an agent is for. You do not deploy an autonomous coding agent so that it can decline to write code. Its entire value proposition is throughput. So when you replace humans, a meaningful fraction of whom spent their time preventing work from happening, with agents whose only mode is to make work happen, you do not get the same organisation running faster. You get a structurally different organisation with the brakes removed.

Two hundred and twenty per cent more change. Thirty-six per cent more delivery. Forty per cent more incidents. That is an engineering organisation with nobody left whose job is to say no.

Independent evidence supports this. GitClear, analysing more than 600 million real-world code changes between 2023 and 2026, found that as AI assistance spread, duplicated code blocks proliferated, rising 81 per cent over 2023 to the highest level on record, while refactoring collapsed. Refactoring line movements fell around 82 per cent against 2022 levels, and long-term legacy maintenance fell around 74 per cent. Code volume up, code care down. The same shape as Meta's ratio, observed across the industry.

Three Papers That Called It in Advance

The most striking thing about Project OT is that its failure mode was documented in the literature before Meta finished running the experiment.

In May 2026, Sabry E. Farrag posted a paper to arXiv naming what he calls the Productivity-Reliability Paradox. It synthesises 67 sources from 2022 onwards and opens with the contradiction at the heart of the field: controlled studies report gains of between 20 and 56 per cent on well-scoped tasks, the most rigorous randomised controlled trial documents a 19 per cent slowdown for experienced developers, and telemetry across more than 10,000 developers shows 98 per cent more pull requests, 91 per cent longer review times, and flat delivery metrics.

Read that last clause again. Ninety-eight per cent more pull requests. Flat delivery. That is the 220 and the 36, measured elsewhere entirely, a year before Meta's numbers leaked.

Farrag's diagnosis is that the paradox emerges from non-deterministic code generators combined with insufficient specification discipline, moderated by three variables: task abstraction, codebase maturity and developer experience. His conclusion is a sentence that belongs on the wall of every engineering leadership offsite: specification discipline, not model capability, is the binding constraint on AI-assisted software dependability.

Meta had model capability. What it lacked, on the evidence of its own incident numbers, was specification discipline at the scale it was suddenly demanding. Note the moderating variables too. Meta's internal platforms are among the most mature and entangled codebases on earth, and the May layoffs removed a large slice of the developer experience. Every one of Farrag's moderators was pointing the wrong way at precisely the moment Meta pressed the accelerator.

The second paper, posted in May 2026 by Won Ik Cho, Seong-hun Kim and Geunhye Kim, is blunter: adopting AI in organisational practice does not guarantee a productivity boost, because human and environmental factors critically moderate the relationship between deployment and realised gains. Their five moderating factors read like a post-mortem of Project OT written in advance. Human resource composition. Baseline capability of individuals. Learning curve of practitioners. Incentives for fair use. Flexibility of objectives.

Meta altered its human resource composition by force in May. It disrupted baseline capability by removing thousands of experienced staff. It compressed the learning curve into a mandate. It created incentives that were the opposite of fair use, since an internal token-usage dashboard reportedly tracked how much employees used AI tools, which is a direct instruction to generate consumption rather than value. And it had no flexibility of objectives at all, because the objective had been set in Hawaii in January and encoded into a headcount plan.

The third paper, by Jeanne McClure and Gregg Gerdau, posted in March 2026 and revised in April, supplies the frame that ties the other two together. It opens with a fact that ought to be more famous: global corporate AI investment reached 252.3 billion dollars in 2024, and only 6 per cent of firms reported a significant earnings impact. Their argument, built on 19 large-scale industry and academic sources including surveys of nearly 10,000 organisational leaders, is that AI project failure is fundamentally an organisational learning problem rather than a technology deficit. Failures divide into organisational ones, meaning culture, leadership alignment, governance and human-AI learning deficits, and technical ones, meaning semantic bottlenecks and output management. Their prescription treats AI investment as capability development rather than technology procurement.

Project OT was procurement. It bought agents and subtracted people, and it treated the organisation itself as a constant. The paper's central claim is that the organisation is the variable.

The Amplifier

The bridge between these arguments and the industry's own data is the DORA research programme, whose State of AI-assisted Software Development report, published in September 2025, reads in retrospect like prophecy. AI's primary role in software development, it found, is that of an amplifier: it magnifies the strengths of high-performing organisations and the dysfunctions of struggling ones.

The findings are worth stating precisely. Nearly 90 per cent of technology professionals reported using AI at work. More than 80 per cent believed it had increased their productivity. Adoption correlated with improved delivery throughput. And software delivery instability continued to rise. The researchers tested whether speed gains might offset instability through a fail fast, fix fast dynamic, and found they did not.

More productive, more unstable, and convinced they were doing better. Which brings us to the most unsettling piece of evidence in this entire field.

In July 2025, the research organisation METR published a randomised controlled trial in which 16 experienced open-source developers completed 246 real tasks in their own repositories, projects averaging more than 22,000 stars and over a million lines of code. Tasks were randomly assigned to allow or disallow AI assistance. Beforehand the developers forecast AI would speed them up by 24 per cent. Afterwards, having done the work, they estimated they had been sped up by 20 per cent. They had in fact been slowed down by 19 per cent.

They were wrong about their own productivity, in their own codebases, on their own tasks, by roughly 39 percentage points, in the direction that flattered the tool. Scale that error up to an executive team reviewing a dashboard and you have a reasonable account of how Project OT got approved.

METR has since qualified its own result. A February 2026 update using late-2025 tools estimated that returning developers now finished tasks about 18 per cent faster with AI, with a confidence interval wide enough to include a slowdown, and METR called the data “only very weak evidence” because many participants avoided submitting tasks they did not want to do without AI. The tools have probably improved, and the slowdown may no longer hold. The part that survives is the perception gap, and it is the part that matters to anybody reading a dashboard: the conviction of being faster, by a margin nobody could verify.

DORA's follow-up work is more pointed still. In May 2026 the team, led by Nathen Harvey at Google Cloud, published a framework for calculating the return on AI investment in software development. It describes a J-curve, in which organisations suffer a temporary productivity decline before any sustainable gain, driven by the learning curve, the verification tax of reviewing machine-generated code, and the need to adapt downstream processes to higher volumes. Its worked model for a 500-person engineering organisation includes a line item for the cost of rising change failure rates. And it states, in language Meta's leadership might read twice, that return on investment is no longer a measure of how many developers an organisation can replace, but of how much latent human creativity can be unlocked.

Meta ran the headcount reduction first and hit the bottom of the J-curve with 8,000 fewer people to climb out of it.

Being Retained Is Not the Same as Being Valued

Now to the part the metrics cannot reach, which is what it does to a person to survive this.

More than 70,000 people still work at Meta. Many of them spent the first half of 2026 reading press reports about their employer's plan to make itself AI native, being told to install software that recorded their keystrokes and screenshots so agents could learn to do their jobs, watching colleagues disappear in May, and then, in late August, discovering from a Reuters investigation that scenarios had been modelled in which teams like theirs shrank by 60 per cent.

They were not vindicated. They were retained.

The distinction matters more than any statistic in this article. To be vindicated is to have your value recognised. To be retained is to have your replacement fail its trial. The reasoning was stated out loud, in internal posts and then in a wire service investigation read by the entire industry: you are still here because the machine broke things, the cleanup was expensive, and the timing was wrong.

That is a stay of execution, and everyone involved knows it. Zuckerberg made the implication explicit when he said the bets “haven't come to fruition yet”. Nobody at Meta heard that as an abandonment of the thesis. They heard it as a schedule revision.

Think about what this does to the psychological contract. Not the employment contract, which is a document about notice periods, but the unwritten one, the set of mutual expectations that determines whether a person gives an organisation their best judgement or merely their compliance.

Discretionary effort dies first. The extra hour spent understanding why a system is fragile rather than routing around the fragility. The willingness to raise a problem in a review everybody else wants to wave through. The impulse to mentor somebody junior. All of it is voluntary, all of it is invisible to instrumentation, and all of it depends on believing the organisation intends to keep you.

Then there is the truly perverse incentive, which is the sharpest thing in this whole episode.

Tacit knowledge is the asset that saved Meta. The judgement about what not to build, the memory of why a system is shaped as it is, the instinct to refuse. Meta's incident numbers are, on the most sympathetic reading, a measurement of what happens when that knowledge is removed. Any sane organisation reading them would conclude that it must urgently capture and document it.

But consider the position of the individual asked to document it, inside a company that has already installed keystroke and screenshot capture expressly to train agents to perform white-collar work, and has already modelled cutting teams by 60 per cent. In that context, writing down your judgement is indistinguishable from writing your own replacement's training data. The rational response is to withhold, not out of malice but out of a perfectly reasonable reading of the situation.

So Meta now needs the thing it has systematically disincentivised anybody from providing. That is not a culture problem a town hall can fix. It is a structural trap of the company's own construction, and precisely the organisational learning failure McClure and Gerdau describe when they argue that AI failure typically presents as technology failure while actually being coordination failure.

The Ones Who Were Right and Lost Anyway

Then there are the roughly 8,000 people who went in May.

They were cut on the strength of a thesis: that AI agents could absorb a large fraction of the daily work of the organisation. That thesis has now been falsified, at least for this deployment at this moment, by the company's own internal data, conceded in the company's own all-hands meeting, and the second wave built on it was cancelled.

They do not get their jobs back.

This asymmetry ought to sit at the centre of any honest account of Project OT. The evidence arrived after the cost had been paid, and it was paid by people who had no say in generating it. Zuckerberg did not bear the risk of his thesis being wrong. The engineers and designers and programme managers told in April that 10 per cent of the workforce would go bore it. Their mortgages bore it. So did their visa statuses, for anybody on an employment-linked visa, for whom a layoff is not a career interruption but a countdown to leaving the country.

Some are litigating. In July 2026, 26 current and former Meta employees filed suit in federal court in Oakland, California, alleging the company used a constellation of internal artificial intelligence systems to help select employees for the May reduction in force, ranking staff on activity and productivity data including keystrokes, emails, documents, browser history and AI token usage. The plaintiffs allege a disparate impact on employees who had been on protected medical, parental or family leave, since metrics of that kind cannot, by design, be accumulated by somebody who is not at work. Meta has said the claims “lack merit and are not based on facts”, and that “workforce management and organizational decisions were and are made by people, not AI”. Judge William Orrick denied a temporary restraining order on 17 July, finding no irreparable harm while acknowledging “serious questions going to the merits”. At a preliminary injunction hearing on 24 August, he said the plaintiffs were unlikely to win one on the current record, and that their claims appeared better suited to arbitration, where they could pursue their request for an independent audit of Meta's layoff decisions.

Whatever the courts decide, the allegation illuminates something structural. The same measurement apparatus that failed to capture what the humans contributed was allegedly used to decide which humans to keep. Motion counted. Absence of motion counted against you. And the agents, whose entire behavioural repertoire is motion, would have scored magnificently.

Meta Is Not Alone, Which Is the Problem

The reversal genre now has a small canon.

In February 2024, Klarna announced that an OpenAI-powered assistant was doing the work of 700 customer service agents, handling 2.3 million conversations in its first month. In May 2025 its chief executive, Sebastian Siemiatkowski, told Bloomberg that Klarna had cut too far, that lower cost had produced lower quality, and that the company would rebuild human support. “Really, investing in the quality of human support is the way of the future for us,” he said, having spent a year saying close to the opposite.

Salesforce went the other way and stayed there. In September 2025, Marc Benioff said its support workforce had gone from around 9,000 to around 5,000 as AI agents took over roughly half of interactions, with hundreds of affected staff redeployed. Whether that holds is an open question, but it is a genuine counter-example and should not be waved away. Some of these deployments do work.

What distinguishes Meta's case is scale and documentation. Klarna's reversal was inferred from customer complaints. Meta's was forced by a quantified collapse in the relationship between output and outcome, recorded in its own systems, at a company with more engineering telemetry than almost any organisation in history. If Meta cannot make the numbers work with that instrumentation, the confident restructuring memos currently circulating in firms with a fraction of its measurement capability deserve far more scepticism than they are getting.

The Sequencing Was the Crime

So what went wrong?

Not that the agents were bad. They were, on the evidence, extremely productive in the narrow sense of generating change and merely useless in the broad sense of generating value. That gap will close, possibly quickly. Nothing in the Meta data supports the claim that agentic software development has hit a permanent ceiling, and anybody using this story to argue that AI is fake is reading it lazily. Four months of internal telemetry at one company in 2026, confounded by a simultaneous mass layoff, tells you about a deployment strategy. It does not tell you about 2028.

The failure was sequencing. Meta removed the people first and measured the consequences second. It made an irreversible decision on the basis of a reversible belief. The layoffs were permanent and the thesis was provisional, and the company got those two properties the wrong way round.

Nothing prevented the opposite order. Run the agents at scale for two quarters. Watch the incident rate. Watch the ratio between changes made and features delivered. Establish, with the measurement apparatus you already own, whether the productivity is real or merely legible. Then decide how many people you need. That costs a few months of payroll. The sequence Meta chose cost 8,000 jobs, a nineteen-point collapse in employee sentiment, a federal lawsuit, a 40 per cent rise in major incidents, and a permanent contribution to the industry's growing suspicion that leadership is guessing.

Companies choose the wrong order not out of stupidity but because the wrong order is legible to markets and the right order is not. Announcing a 10 per cent headcount reduction alongside capital expenditure guidance of 125 to 145 billion dollars is a coherent story about discipline that any analyst can model. Announcing a two-quarter measurement exercise is not a story at all. The sequencing error is a communications strategy that metastasised into an operating decision.

Which returns us to the ratio.

Two hundred and twenty per cent against 36 per cent is not a story about machines failing. It is a story about an organisation discovering, at enormous human cost, that it had never known the difference between the work it counted and the work that mattered. The agents did not introduce that confusion. They exposed it, at volume, the way a stress test exposes a flaw that was always present in the drawings.

The uncomfortable ending is that Meta has not solved this. It has postponed it. The thesis was not withdrawn, only rescheduled, and the measurement problem that made it look plausible in January is exactly as unsolved in September. Nobody at Meta has published a better definition of value. Nobody has replaced the commit count with something that captures refusal, or judgement, or the memory of why a system is shaped the way it is.

So the next time the agents get good enough, the same dashboard will be consulted, and it will still be measuring motion.

The people who were kept know this. That is the part the ratio does not capture.

Sources and References

1. Katie Paul, Reuters, “Mark Zuckerberg had a bold plan to replace Meta staff with AI. Here's how it imploded”, 26 August 2026. https://www.reuters.com/investigations/mark-zuckerberg-had-bold-plan-replace-meta-staff-with-ai-heres-how-it-imploded-2026-08-26/
2. Katie Paul and Courtney Rozen, Reuters, “Exclusive: Meta's Zuckerberg says AI agent tech progressing slower than expected”, 2 July 2026. https://finance.yahoo.com/technology/ai/articles/exclusive-zuckerberg-says-ai-agent-201123441.html
3. Evan Schuman, Computerworld, “Meta's plans to replace workers with AI fell flat, report says”, 26 August 2026. https://www.computerworld.com/article/4214479/metas-plans-to-replace-workers-with-ai-fell-flat-report-says.html
4. Will Shanklin, Engadget, “Meta reportedly abandoned an AI-focused restructuring plan that would have laid off thousands”, 26 August 2026. https://www.engadget.com/2244816/meta-reportedly-abandoned-an-ai-focused-restructuring-plan/
5. Skye Jacobs, TechSpot, “Zuckerberg's bold plan to replace Meta staff with AI has imploded”, 27 August 2026. https://www.techspot.com/news/113631-zuckerberg-bold-plan-replace-meta-staff-ai-imploded.html
6. The Next Web, “Meta planned to cut some teams by 60% and replace the work with AI”, 31 August 2026. https://thenextweb.com/news/meta-project-ot-ai-native-layoffs-cancelled
7. Michael Polanyi, “The Tacit Dimension”, Doubleday, 1966; University of Chicago Press reissue, 2009. https://press.uchicago.edu/ucp/books/book/chicago/T/bo6035368.html
8. International Business Times UK, “Meta Was Hours Away From Another Massive AI Layoff Wave, Then Zuckerberg Pulled the Plug”, August 2026. https://www.ibtimes.co.uk/meta-ai-restructuring-zuckerberg-cancels-layoffs-1816629
9. Marco Quiroz-Gutierrez, Fortune, “Meta laid off 10% of its workforce as Mark Zuckerberg warns that in the AI race 'success isn't a given'”, 21 May 2026. https://fortune.com/2026/05/21/meta-10-percent-workforce-layoffs-ai-tech-success-is-not-a-given-8-thousand-employees-mark-zuckerberg/
10. Eva Roytburg, Fortune, “Meta will start tracking employees' screens and keystrokes to train AI tools”, 21 April 2026. https://fortune.com/2026/04/21/meta-will-start-tracking-employees-screens-and-keystrokes-to-train-ai/
11. CBS News / Associated Press, “26 Meta workers sue over alleged AI-aided layoffs targeting employees on medical or family leave”, 15 July 2026. https://www.cbsnews.com/news/26-meta-workers-sue-ai-aided-layoffs-medical-family-leave/
12. Margaret Attridge, Courthouse News Service, “No immediate relief for Meta workers claiming AI fired them”, 17 July 2026. https://www.courthousenews.com/no-immediate-relief-for-meta-workers-claiming-ai-fired-them/
13. MLex, “US judge skeptical of Meta workers' AI layoff claims, points to arbitration”, 24 August 2026. https://www.mlex.com/mlex/artificial-intelligence/articles/2517219
14. Sabry E. Farrag, “The Productivity-Reliability Paradox: Specification-Driven Governance for AI-Augmented Software Development”, arXiv:2605.01160, 1 May 2026. https://arxiv.org/abs/2605.01160
15. Won Ik Cho, Seong-hun Kim and Geunhye Kim, “Position: Adopting AI in Practice Does Not Guarantee the Productivity Boost”, arXiv:2605.24688, 23 May 2026. https://arxiv.org/abs/2605.24688
16. Jeanne McClure and Gregg Gerdau, “Why AI Readiness Is an Organizational Learning Problem, Not a Technology Purchase”, arXiv:2604.16369, 22 March 2026, revised 21 April 2026. https://arxiv.org/abs/2604.16369
17. DORA, Google Cloud, “State of AI-assisted Software Development 2025”, 29 September 2025. https://dora.dev/dora-report-2025/
18. METR, “We are Changing our Developer Productivity Experiment Design”, 24 February 2026. https://metr.org/blog/2026-02-24-uplift-update/
19. Nathen Harvey and DORA team, Google Cloud, “The ROI of AI-Assisted Software Development (2026.01)”, 11 May 2026, reported by InfoQ, “New DORA Report Claims Strong Engineering Foundations Drive AI Return on Investment”. https://www.infoq.com/news/2026/05/dora-roi-ai-assisted-dev-report/
20. METR, “Measuring the Impact of Early-2025 AI on Experienced Open-Source Developer Productivity”, 10 July 2025. https://metr.org/blog/2025-07-10-early-2025-ai-experienced-os-dev-study/
21. GitClear, “The Maintainability Gap: 2026 AI Code Quality Research”, January 2026. https://www.gitclear.com/the_ai_code_quality_maintainability_gap
22. Sherin Shibu, Entrepreneur, “Klarna Is Hiring Customer Service Agents After AI Couldn't Cut It on Calls, According to the Company's CEO”, 9 May 2025. https://www.entrepreneur.com/business-news/klarna-ceo-reverses-course-by-hiring-more-humans-not-ai/491396
23. Fortune, “Salesforce CEO Marc Benioff says his company has cut 4,000 customer service jobs as AI steps in: 'I need less heads'“, 2 September 2025. https://fortune.com/2025/09/02/salesforce-ceo-billionaire-marc-benioff-ai-agents-jobs-layoffs-customer-service-sales/
24. Marilyn Strathern, “'Improving Ratings': Audit in the British University System”, European Review, volume 5, 1997, pages 305 to 321. https://gwern.net/doc/statistics/decision/1997-strathern.pdf
25. Meta, “Update on Meta's Year of Efficiency”, 14 March 2023. https://about.fb.com/news/2023/03/mark-zuckerberg-meta-year-of-efficiency/

---

Tim Green UK-based Systems Theorist & Independent Technology Writer

Tim explores the intersections of artificial intelligence, decentralised cognition, and posthuman ethics. His work, published at smarterarticles.co.uk, challenges dominant narratives of technological progress while proposing interdisciplinary frameworks for collective intelligence and digital stewardship.

His writing has been featured on Ground News and shared by independent researchers across both academic and technological communities.

ORCID: 0009-0002-0156-9795 Email: tim@smarterarticles.co.uk

Listen to the free weekly SmarterArticles Podcast

In Summary: * The Move – S1, D3 reviewed: De-stressing now following a productive day filled with mostly move related chores. Acomplished most of what I'd planned. Tomorrow will be a full day, too. In addition to the move related stuff, There will the weekly laundry in the morning, and an early afternoon appointment with the Retina Doc to have my eyeballs injected. Most likely I won't be worth much for the rest of that day after that..

Looking forward now to a quiet evening with the prayers and meditations. And an early bedtime.

Prayers, etc.: * I have a daily prayer regimen I try to follow throughout the day from early morning, as soon as I roll out of bed, until head hits pillow at night.

Health Metrics: * bw= 220.05 lbs. * bp= readings not taken today

Exercise: * morning stretches, balance exercises, kegel pelvic floor exercises, half squats, calf raises, toe raises, wall push-ups, BP breathing exercises, pilates

Diet: * 05:25 – 1 banana * 07:05 – 1 peanut butter sandwich * 10:00 – home made beef and vegetable stew * 15:00 – 1 fresh apple

Activities, Chores, etc.: * 03:00 – listen to local news talk radio * 03:50 – bank accounts activity monitored . * 05:00 – read, write, pray, follow news reports from various sources, surf the socials, listen to music, nap * 09:00 – began a busy morning of phone calls, switching utilities accounts to the new place, starting up a new ISP account, and packing boxes for another run to the new place * 16:00 – make a run to the new place, unloading the boxes packed earlier * 18:00 – home again, de-stressing from the day.

Chess: * 13:10 – moved in all pending CC games

• Another multi-week Week Notes!
• 🏅 I ran the 10K for the Army Run! I was consistent with last year's time, with my usual 65 minutes. To be more exact, this year I was 17 seconds slower, but I am still happy that I kept my pace for the full 10Km. It was a gorgeous day, not too cold, not too hot, perfect for running.
• 📘 I got a new cover for my Kobo, since my original one was falling apart. I had to get a knock-off copy, since Kobo stopped selling the original ones for the Kobo Libra H2O 2019. But it’s very similar to the original and works as intended.
• 🎲 I got a board game for two players: “7 Wonders Duel”. We haven't tried it yet, but I'm excited to see how it works. And while we were at the store, we got two expansion packs for Munchkin: “Unnatural Axe” and “Munchkin Enhancers”.
• 🎭 I've had days with extremely low energy these past few weeks, and I'm doing a full bloodwork evaluation for a check-up.
• ⏪ I felt lost and a bit overwhelmed at some point at work because I didn't have clarity on where to write my next actions and where to store digital information. I was trying to get a hybrid system going with Nirvana, my digital Calendar, and the Bullet Journal, and it became a mess. I decided that I want to minimize digital apps as much as possible.
• 💭 Thinking about doing a 30-day digital declutter next month.
• ⌨️ But I still enjoy typing long streams of consciousness entries. Some days it's nice to just log into 750 Words and type away. Since I type faster than I write by hand, it serves a different purpose for me: it's all about letting it all out without a filter.
• 📖 I started reading “The Notebook: A History of Thinking on Paper” by Roland Allen. It's super interesting, and it suits my current analog phase well.
• 🪮 I got a haircut!
• 👾 This blog now has a square spot at the Pixel Area! Thanks, Oleh! My square: Noisy Deadlines · [X:72 Y:11] at the Echo Heights neighborhood.

📌 Cool online reads

• Pixel Area: A cool online space where you can find personal blogs plotted in a  100×100 coordinate grid created by Oleh Providnyk. Check it out!
• Who is my (pixel) neighbor? by Joel: His own thoughts about Pixel Area, and some of his concerns are similar to mine as well. I believe it’s okay to use AI to help with some tasks, as long as it does not rob the user of their own creativity and critical thinking. The creator of this site is clear on how he created the website, and I think that what he created is a super cool blogroll.
• Who I blog for – Sylvia’s Studio: I loved this list, and I want to write one for myself too.
• The AI Doc: Not really the article itself, but the information that this new documentary by The Center of Humane Technology is out and I will watch it soon.
• The Strange Life of a Library Ebook – by Rachel Bachman
• Feeding our books into generative AI risks creating a cultural void | New Scientist
• The Importance of Reading (and Teaching) Cyberpunk in the Age of AI – Reactor

🎧 Listening

• The Wall by Pink Floyd (1979)
• Black Sabbath by Black Sabbath (1970)
• Paranoid by Black Sabbath (1970)
• Wish You Were Here by Pink Floyd (1975)
• Human. :II: Nature by Nightwish (2020)

📖 Books I'm Reading

• The Notebook: A History of Thinking on Paper by Roland Allen
• Before, After, Alone by Emma Newman

—

#weeknotes